Изгнание

Рецензия от Людмилы Артемьевой

Изгнание… Откуда? Кого? За что?…

Оба фильма режиссера Андрея Звягинцева – это кино в европейской традиции, с европейским христианским мировоззрением, его мифами и символами, его культурой. В «Изгнании» это более вещественно выражено: прямые цитаты из Библии, картина Леонардо да Винчи «Благовещение» и фреска Мазаччо «Изгнание из рая», музыка Баха.

Если первый фильм Андрея Звягинцева «Возвращение» - это история об отношениях отца с двумя его сыновьями, то здесь показаны взаимодействия мужчины и женщины. Эта картина выглядит на фоне дебюта более искусственной и лишенной эмоциональной нагрузки, скупой на чувства, будто они являются проявлением слабости. Режиссер снимает свое «мужское» кино о человеке (отце, муже), и о том, что его окружает. Об этом мало задумываешься, но что-то в картине обратило мое внимание на то, что наш мир стал слишком «мужским». Может, из-за того, что Алекса играет Константин Лавроненко, а Веру Мария Бонневи - они словно с разных планет. У Лавроненко харизматичная внешность: черные с легкой проседью волосы, глубокие глаза, выразительные мимические морщины, приятный голос, но своей игрой он не усиливает, а даже скрадывает те эффекты, которые можно было бы добиться с такой внешностью. Он очень нейтрален, его работа скорее не напряженная игра, но спокойное существование в пространстве кадра. «Представьте себе: поле, луг, трава. Где-то в середине этого поля - несколько цветков. Они все выразительные, красивые: тычинки, пестики, лепестки. Это примерно и есть актерская природа — показать себя во всей красе, обратить на себя всё внимание зрителя. Если у него нет этого свойства, он не может быть на сцене. То есть актёр — это человек, который ищет выразительности, настаивает на ней. Мне приходится убеждать актёра, что этого здесь не нужно. И он должен обладать немалым мужеством, чтобы отказаться от желания быть цветком и стать травой, стать как бы всеми. Это, может быть, идеальная такая модель, потому что в абсолюте достичь этого нереально. Всё равно, актёр перед камерой что-то играет. Неизбежно он выразителен. Но, по мне, лучше бы избавиться от этой выразительности» (Андрей Звягинцев).

Мария Бонневи - светло-русая хрупкая женщина с прозрачными, словно стеклянными, глазами больше похожа на восковую куклу, чем на любящую женщину. И, как контраст, этот, на первый взгляд, живой мужчина несет в себе смерть, стремление к разрушению, распаду.

Кир: Ты не знаешь, почему они так делают?
Флора: Не знаю. Я думала, но ничего не придумала.

Эти слова вложены в уста детей, но они так логичны и для взрослых. На нас с экрана обрушивается ничем не прикрытая пустота, эти люди блуждают как слепые на фоне абстрактного дома, церкви, стволов деревьев. Они отчужденны, между ними стена непонимания. Видя то, как они спят вместе, как они смотрят, или не смотрят друг на друга, кажется, что там нет любви, и не было никогда. Вспоминается миф об Адаме и Еве. Бог создал человеку помощника, но создал его, когда уже все дела Адамом были совершены, и Ева должна была помочь человеку научиться любить. Алекс не умеет любить, это и заставляет Веру пытаться покончить с собой. Она в какой-то степени действительно оказывается тем самым помощником в любви, ведь Алекс задумывается о том, как она ему дорога, и что он любит ее не только потому, что она его жена и мать его детей. Вера умерла, и Алекс понял, что значит любить не за принадлежность к нему, не за то, что свой, а за то, что она – другой человек. А его брат Марк (Александр Забалуев) так и не осознал, в чем истинная любовь, для него нет будущего, это не человек, а какой-то живой механизм, сотканный из понятий о том, что должно и что правильно.

Марк: Давай не о том, что сделано, а о том, что надо сделать.
Алекс: Что надо сделать?
Марк: Похоронить Веру.

И он умирает, но смерть эта производит впечатление физической смерти, сам же Марк был неживым еще до начала фильма. У Алекса же есть шанс. Его история заканчивается тем, что он собирается забрать детей. Может, теперь он сможет любить их не потому, что они его дети, а просто любить их, не за что-то. А фильм заканчивается песней, которую исполняет Ольга Лапшина, словно подхватывая ту сцену в спальне Веры с Робертом, в которой истина исходит из уст этой женщины. «Наши дети, не наши, вернее не только наши, как и мы – не дети наших родителей, не только их. Он любит нас для себя, как вещь. Почему я так одинока, я ничего не смогу ему объяснить, если так будет продолжаться – все умрет. А я не хочу рожать умирающих. Мы ведь можем жить, не умирая? Ведь есть такая возможность. Это можно только вместе, друг для друга, сообща. По одному не получается, нет никакого смысла, замкнутый круг». А этот монолог переплетается с тем отрывком из Послания Павла к коринфянам, который, нужно заметить, читает девочка.

Режиссер ничего не декларирует, он молча делает свою работу, его фильмы – это его молчаливые поступки. Ему не нужно что-то еще рассказывать – сама ткань картины говорит за него, это и есть его голос. «Изгнание» Звягинцева – это миф, рассказанный посредством кинематографа, полифоничный миф, который поддается толкованию. Разному, у каждого своему.

©Людмила Артемьева

«  вверх  »