Страсти Христовы

 

Вечный патриот и герой целлулоидных пеплумов мистер Гибсон добровольно и сознательно навлек на себя немилость великих продюсеров Голливуда (большинство из них хаживают в синагогу), ураган критики и лай фарисействующей толпы, отсняв авторскую хронику-реконструкцию последних часов Господа нашего Иисуса Христа. Лента и ее автор уже украшены сонмом разноцветных ярлыков на манер рождественской елки: „Евангелие от Мела», „Последнее искушение Гибсона», далее везде. Еще немного, и Гибсон сам превратится в мученика. Или нет? Виновник торжества не унывает и бодро покрикивает на недостаточно усердных легионеров, манкирующих делом избиения и бичевания Джеймса Кавьизела, исполнителя роли Христа. Мел приметил Джима в фильме Терренса Малика „Тонкая красная линия» и с тех самых пор вынашивал планы его, Джимова, распятия. На вопрос, где именно режиссер и сценарист „Страстей» собирается провести премьерный вечер своего скандального детища. Гибсон с ухмылкой отвечает: „Я разобью лагерь там, где меня никто не найдет.
strasti-xristovy-1
Желательно, поближе к местам складирования и хранения оружия массового поражения». Такое вот ангельское смирение.

Сложно понять, как Гибсону не изменяет чувство юмора после целого года насмешек и угроз от совершенно незнакомых ему людей. Кавьизел — тот без обиняков именует прошедшие месяцы „Меловыми куличиками». Юмор как защитный механизм? Возможно.

Юмор как достойный ответ злобствующим журналистам? Более чем вероятно. Когда очередной писака пытается уязвить Гибсона обвинением в воскрешении из мертвых тяжеловесного жанра пробиблейских фарсов Золотой эры Голливуда, объект атаки невозмутимо парирует: „Так вы, юноша, даже смотрели „Бена Гура“?»

Тем не менее встречать улыбкой бесконечные упреки становится все сложнее. Депутат штата Нью-Йорк Дав Хайкинд смело записывает Мела в антисемиты: «Налицо попытка разжигания межрелигиозной розни! Эта агитка приведет к массовым нападениям на представителей еврейского народа!» Преподобная сестра Мэри Бойз, теолог, ставит Гибсону в вину искажение текста Святого Писания: «Его мысли опасны, предположения греховны, а разум решительно нездоров!» Наконец, общественность одарила своего недавнего идола клеймом лжеца — после истории с комментарием Папы Римского о «Страстях Христовых». Промоутеры фильма с радостью подхватили и так резво пустили в оборот оброненную Папой фразу: „Так все и было», что официальный Ватикан, недолго думая, открестился от подобных изречений. „Было — не было, сказал — не сказал. — я сдаюсь!» — с отвращением морщится сам Гибсон.

Мы тоже обращаемся к Мелу с вопросом: почему после пары десятков безоблачных лет на потешных подмостках Голливуда оскароносному режиссеру „Храброго сердца» вдруг понадобилось поставить на кон двадцать пять миллионов долларов, имя и крепко сколоченную карьеру, а также собственные религиозные убеждения в игре с воинствующими поборниками веры?
strasti-xristovy-2
Я верю, что Святое Писание истинно, — твердо заявляет Мел Гибсон из глубин удобного кресла отеля в Беверли-Хиллз. — Но мне очень хотелось бы увидеть эту историю на большом экране, не морщась от ужасного вида грима, дешевых париков и фальшивых гримас актеров. Большинство виденных мной киноверсий жизни Христа либо смешны, либо прискорбны». О да. Дерзали многие. От режиссера немого кино Томаса Эдисона до Мартина Скорцезе и его „Последнего искушения Христа» знаменитые люди индустрии не раз пытались поставить жизнеописание Спасителя „правильным образом». Гибсон переплюнул их всех, разом. Он умудрился не только самолично поставить, отснять, спродюсировать и профинансировать „Страсти Христовы», но и сделать это с великим вкусом, без единого англицизма: его актеры говорят лишь на древнелатинском и арамейском языках. Аве, Мел!

Подобные подвиги невозможны без предыстории. Отец Мела Хаттон Гибсон вырастил свою немаленькую семью (Мел был шестым ребенком — из одиннадцати!) в соответствии с суровыми католическими догмами. По его собственному признанию. Мел не раз и не два страдал из-за своих строгих религиозных убеждений. В суровом воспитании есть и позитивная сторона: Гибсон прекрасно ознакомлен с первоисточником и способен разговаривать с фарисеями на их родном языке.

Стимулом к появлению „Страстей» стал душевный кризис, настигший Мела — по его собственному признанию — лет двенадцать назад: „Он приходит за каждым. Нет в мире человека, который однажды не остановился бы, не заглянул в себя и не впал в отчаяние от увиденного». Чуть больше Гибсон раскрылся американскому репортеру Диане Сойер, которая характеризовала состояние Гибсона во время беседы как „суицидальное». „Меня вернула к жизни Вера, — признается Гибсон. — Даже не так: Любовь. Любовь как главная идея христианской веры. Поэтому, если верить в любовь и в исцеление через любовь, рано или поздно это чувство потребует сублимации. Для творца такой выход очевиден».

Что приводит нас к законному вопросу: „Почем катарсис для народа?» Гибсон уже окрестил собственное творение „киллером» его карьеры (несмотря на тот факт, что фильм уже бодро окупился раз десять) и хвастает получением нескольких писем с угрозами смерти. С другой стороны, он давно не ребенок и прекрасно понимает, какую игру ведет. Взять хотя бы друзей: некоторые дистанцировались от него — как он и ожидал. Зато другие отвернулись от Гибсона совершенно неожиданно, и это, по собственному утверждению режиссера „Страстей», было самым интересным открытием.

Джеймсу Кавьизелу время от времени предлагают сниматься в роли Христа: уж слишком хороша натура. Но до сих пор он не отваживался: масштаб не тот, люди несерьезные. Для главного мученика „Страстей» (буквально!) Джеймс выглядит удивительно спокойным, почти отстраненным: „Единственным фильмом, достойным „Страстей», я считаю ленту Франко Дзеффирелли „Иисус из Назарета» с Робертом Пауэллом (и Клаудией Кардинале), поэтому именно лицо Пауэлла я представлял себе, когда думал о Спасителе. Но молюсь о совсем другом: пусть глядя на меня люди не увидят Джима Кавьизела… Пусть они увидят Христа!»

Пока на режиссера „Страстей» обрушиваются пудовые кулаки теологов, а также разномастных религиозных групп и фанатиков-одиночек, Кавьизел тоже отнюдь не сибаритствует. Интересен сам факт, что инициалы его имени — James Caviezel — замечательным образом совпадают с инициалами Сына Божьего. За время съемок на долю Джеймса выпало немало приключений, одни из которых неправдоподобны, другие исключительно болезненны. Детище Мела Гибсона открыло для Кавьизела новый, чудесный мир боли и страданий. „Крест весил около семидесяти килограмм, — вспоминает мнимый Христос, — но для меня он по прошествии времени тянул на все двести семьдесят. Вдобавок кто-то очень добрый неудачно зацепил мою ношу и наградил меня полноправным вывихом плеча. К концу съемок на мне не осталось ни одного живого места!“ Благодаря Гибсону Кавьизел познакомился с прелестями бичевания. Жала бичей впивались в металлическую пластину, расположенную в нескольких сантиметрах за спиной Джима. Но Мел был недоволен усердием экзекуторов и настойчиво посоветовал им налечь на орудия пытки: ..Представьте себе, что вы играете в бейсбол!» Актеры повиновались, и уже через секунду одна из веревок обошла защитную пластину и полоснула Кавьизела по голому телу. „Я почувствовал, как из меня вышибли дух. От боли я просто не мог дышать! И это было лишь еще одним уроком истории: на экзекуциях жертвы не кричат. Они просто не могут — ощущения настолько болезненны, что с трудом глотаешь воздух…“

Большинство членов актерской труппы и съемочной команды Гибсон набрал в Европе и, в частности, Италии. Но гримеры были родные, голливудские: Кейт Вандерлан и Грег Канном, недавно прекрасно сработавшие героя Джонни Деппа и его немертвых друзей в ..Пиратах Карибского моря“.

Оба приложили максимум сил для воссоздания картины пыток и казни Христа во всей их жестокой подлинности. (Еще перед началом съемок Гибсон предупредил Лигу Католиков о безжалостном реализме «Страстей»: „Зрелище будет не из приятных. Нет, вы только представьте себе сцену распятия… Как можно не согрешить, изобразив ее безболезненной?») „Приготовление грима иногда затягивалось на восемь часов! — вспоминает Кавьизел с тенью агонии на лице. — И еще два часа под душем на выведение этого безобразия. Дни получались исключительно насыщенными. В результате я заработал простуду и буквально трясся от холода под сценическим рубищем! Однажды, когда было совсем скверно, я воззрился на небо и обратился к Господу: „Отче, должно быть, тебе нет никакого дела до нашей суеты!..» В следующий момент в меня угодила молния“.

Звучит либо как притча, либо как отличная история находчивого пиар-агента. Тем не менее свидетели утверждают: в Кавьизела действительно разрядило небесной благостью в момент воссоздания Нагорной проповеди. Продюсер Стив Макивети до сих пор не может поверить в увиденное: „Я находился в десятке метров от Джима, и лишь повернулся к нему, как вижу: у Кавьизела из ушей валит дым и чертово пламя!» Сам отмеченный вниманием высших сфер относится к происшедшему весьма философски: „Секунды за четыре до коллизии все как-то неестественно замерло, притихло—а затем меня будто ударили по ушам! Люди враз подняли вой. Рассказывали, что слева от моей головы видели пламя. Ну и прическа: я выглядел как персонаж из киноэпопеи „Один дома».

Работать с Гибсоном действительно сложно — Кавьизел сравнивает его поведение на площадке с тайфуном, непредсказуемым и угрожающе потрескивающим нерастраченной энергией. Попробуйте спросить его об источниках вдохновения для „Страстей» и неминуемо получите разряд. „Подсознательно я черпаю отовсюду, не только из кино или фильмов на религиозные темы. — В глазах Гибсона вдруг вспыхивает шальная искра. — Вот сцена взятия Христа римлянами получилась у меня в духе хорошего вестерна, напряженной, как дуэль у Серджио Леоне… Так что смело считайте „Хороший, плохой, злой» в числе идейных доноров «Страстей Христовых». С картинкой фильма работает Калеб Дешанель, оператор „Патриота»: Гибсон всерьез утверждает, что выбрал именно его с целью превратить видеоряд „Страстей» в череду итальянских фресок времен Караваджо. Мастер эпохи барокко чрезвычайно импонирует режиссеру новой картины о Спасителе.

У Караваджо есть магнетизм, могучая кинетическая энергия. Его картины всегда посвящены двум темам: религии и насилию. „Все, что нам известно о Караваджо, черпается из тюремных записей. Почему? Старый мастер был сущим дьяволом, вечно в эпицентре уличной драки, вечно пьяный. Каким образом в этой зверской натуре рождались столь прекрасные образы — загадка, достойная многих..»— Гибсон таинственно и многозначительно улыбается.

Разумеется, стоило заговорить с ним об оценке еще не выпущенного на экраны фильма критиками, прессой и общественностью, как настроение маэстро резко меняется: „Фильм был предан анафеме, а приговор вынесен задолго до того, как я смог приступить к монтажу! Спрашиваете, как я посмел брать избранные строки из Библии, Евангелия от Матфея, Луки, Иоанна? 0, это было нелегко. Бесконечные беседы со специалистами по самой Библии, религиозными светилами, талмудистами, чтение тонн специфической литературы… Вы полагаете, фильм был сделан за полтора года? Отнюдь. 12 лет—ответ более близкий к реальности. И нет, это не Евангелие от Мела». С другой стороны, „Страстям» далеко до ортодоксальности. „Скорее фильм отражает мое видение истории Христа, — поясняет Мел Гибсон. — Писание совершенно точно не упоминает поеденную молью ослицу или Богородицу, отирающую Его кровь… В остальном „Страсти Христовы» более-менее укладываются в хрестоматийные рамки».

„Точечные» показы смонтированного фильма—такие, как для Папы Римского, — помогли утихомирить крестоносцев из числа недовольных Гибсоном. Большинство пришло в ярость от „чрезмерной реалистичности- демонстрируемых пыток и самой казни — они быстро угомонились. Но осталась проблема американских евреев, комьюнити очень сильного и сплоченного. Эти не устанут трубить о своем неприятии „Страстей». Еще бы! Между строк гибсоновского сценария многие усмотрели недвусмысленное утверждение — в смерти Спасителя повинны евреи. До боевиков Моссада дело, конечно, не дошло, но через пять месяцев монтажа Мел Гибсон был вынужден вырезать несколько сцен с самыми провоцирующими посылами. Среди них была и строфа из Евангелия от Матфея: „Кровь его на нас и на детях наших».

«В евангелистских текстах много тонких мест, и это одно из них. Естественно, евреи обвинили меня в именовании их народа „проклятым», — комментирует сам Гибсон. — Что противоречит учению Церкви. Теологических нюансов море, и умело их обходить — особое умение пастыря. Тем не менее такая строфа есть, и ее не вымарать».

Майя Моргенштерн, малоизвестная актриса итало-еврейского театра, исполняет роль Марии. Ее родители прошли через Холокост—и ее выбор на роль Богородицы отнюдь неслучаен, учитывая скандальные высказывания Гибсона-старшего, отца Мела, в сфабрикованности Холокоста как такового. (Своими высказываниями старик только подбрасывает дров в пылающий под сыном костер скандала.) „Мы снимаем кинофильм, а не участвуем в теологическом диспуте, — Майя прямолинейна и бесхитростна. — Мистер Мел Гибсон пригласил всех нас сыграть роли, что мы и делаем. Это скорее культурный обмен опытом». Поддержка преимущественно итальянской команды „Страстей» важна для Гибсона: по крайней мере, их далекие предтечи участвовали в описываемых событиях пару тысяч лет назад.

Актер, режиссер, сценарист и продюсер Мел Гибсон ощущает себя скорее боксером под градом сокрушительных хуков и апперкотов, нежели объектом всеобщей любви и почитания. Последователи христианства на время отложили псалмы и рассуждения о милосердии: на Гибсона спущены все собаки и оправдательного приговора, как и в случае с Иисусом из Назарета, не предвидится. Виновник торжества, напротив, спокойно подставляет другую щеку, встречая угрозы, немилосердную критику и обидные ярлыки стоическим молчанием. Парадокс: сейчас он гораздо ближе к Писанию, чем терзающие его святоши.

 

Понравилась статья? Поделись с друзьями!

 

Похожие статьи

 
 

0 Ком

Пока нет комментариев.

 
 

Оставить комментарий

 

You must be logged in to post a comment.